Минск. Имена-легенды

Звезда губительного счастья

минск

Сестры Измайлович. Ради всеобщего счастья они были готовы не пощадить никого, в первую очередь себя. И не пощадили

Генеральский дом

Нынешняя улица Янки Купалы в Минске в начале прошлого века называлась Полицейской, а параллельная ей Красноармейская тогда была Скобелевской. На подходе к предместью Кошары, располагавшемуся в излучине Свислочи, эти улицы соединялись коротеньким Подгорным переулком. Сейчас его нет, от прежних времен сохранился только дом, современный адрес которого — Янки Купалы, 5. Он неоднократно перестраи­вался, и сейчас от первоначальной затейливой архитектуры мало что осталось. До революции здание принадлежало господину Офли — турецкому подданному, минскому коммерсанту и владельцу сети кондитерских магазинов, а также двух доходных домов в Подгорном переулке. Из архивных данных известно также, что именно в этом переулке в трехэтажном каменном доме в начале XX века проживал с семьей генерал-лейтенант артиллерии Адольф Измайлович. Правда, сам генерал накануне Первой русской революции отбыл на Дальний Восток воевать с японцами, а в респектабельном здании всем заправляли две его незамужние дочери. Конечно, иногда детишки начинают бедокурить без родительского надзора, однако эти воспитанные девицы вскоре на­своевольничают так, что круги от содеянного ими разойдутся по всей Руси-матушке.

А теперь посмотрите на снимок, сделанный в Подгорном переулке в начале прошлого века. Это один из двух доходных домов кондитера Офли. Возможно, именно в нем и проживали Измайловичи. А если вы разглядели женскую фигурку на балконе второго этажа, то можете считать, что это и есть одна из героинь нашего рассказа.

К подбору прислуги дочери генерала относились свое­образно. Помощником конюха в доме работал Виктор Гарский — специалист по экспроприациям, которого минские эсеры буквально взяли взаймы у анархистов (остро стоял вопрос пополнения партийной казны). Гувернант­кой трудилась Фейга Ройт­блат — несовершеннолетняя любовница Гарского. Она человек известный — та самая левая эсерка Фанни Каплан, которая в 1918 году будет стрелять в Ленина. Часовой мастер, приходивший заводить часы в гостиной, тоже был работником особенным: в генеральской библиотеке он вел кружок политграмоты для рабочих. А что касается приехавшего из Петербурга якобы родного дяди сестер, то он и вовсе был занят тем, что в подвале особняка обучал будущих бомбистов. Привечали в этом доме и бывшего студента Васю, изгнанного из Петербургского университета. Вася на самом деле был Иваном, и о нем вы тоже наслышаны. Иван Пулихов в январе 1906 года совершил покушение на минского губернатора Курлова, за что был казнен. В советское время его именем в городе назовут улицу.

Как же юные хозяйки дошли до такой опасной жизни — опасной и для них самих, и для окружающих?

Горизонт событий

измайлович1905 год. Запалом для общественно-политической бомбы, потрясшей устои империи, стало Кровавое воскресенье — 9 января, когда в Петербурге была расстреляна мирная демонстрация рабочих, которую возглавлял священник Георгий Гапон. Развернулось стачечное движение, в армии и на флоте вспыхнули волнения и восстания. Монархия начала сдавать позиции. Манифестом Николая II от 6 августа 1905 года была учреждена Государственная дума как законосовещательный орган. Но этого взбудораженной общественности было мало, и верховная власть сделала еще один шаг для того, чтобы удовлетворить требования народных масс, — Манифест от 17 октября объявлял гражданские свободы на началах неприкосновенности личности, свободы совести, собраний, союзов. Также учреж­дался двухпалатный парламент, состоящий из Государственного совета и Государственной думы. Увы, но именно в связи с этим прорывом демократии 18 октября ­1905-го в Минске произошло кровавое событие, известное как Курловский расстрел. Поименовано оно так по воле советских историков, которые придерживались одной версии: по приказу губернатора Павла Курлова войска расстреляли митингующих. По разным сведениям, были убиты до 80 человек и около 300 ранены. Однако Курлов, судя по всему, такого приказа не отдавал. Сначала был позволен митинг возле резиденции губернатора, затем состоялись переговоры с представителями собравшихся граждан, которые потребовали выпустить из тюрьмы политзаключенных. Дальше многотысячная толпа беспрепятственно проследовала к тюрьме — Пищаловскому замку, там ей были выданы политические. Стрельба началась позже, когда митингующие, вдохновленные успехом, перетекли на площадь перед железнодорожным вок­залом и сделали попытку разоружить воинский караул.

измайловичСестры Измайлович — участницы этих событий. На привокзальной площади Катя подбирала раненых.

Да, обостренное чувство справедливости. Да, сочувствие простому народу. Но кроме того, сестры были членами партии социалистов-революционеров, которая объявила террор одной из своих главных задач. В связи с созывом Государственной думы руководство эсеров решило приостановить работу боевых групп. Однако Екатерина и Александра посчитали это решение предательством народного дела. Об этом они горячо говорили на «музыкальных вечерах» в генеральском доме и на «пикниках» в Комаровском лесу. Именно под их влия­нием Северно-Западный областной комитет партии сразу после Курловского расстрела принял решение о ликвидации губернатора Курлова и минского полицмейстера Норова. Более того, Катя и Александра вы­звались принять непосредственное участие в покушении. Обе понимали, что эта инициатива в случае успеха, скорее всего, завершится для них гибелью — на месте террористического акта или несколько позже на виселице.

Час пробил

Здесь нам придется ненадолго перенестись в Севастополь. В январе 1906 года в город прибыл известный эсер Борис Савинков, чтобы организовать покушение на командующего Черноморским флотом адмирала Григория Чухнина, жестоко подавившего восстание матросов на крейсере «Очаков». Под видом богатого туриста Савинков остановился в лучшей гостинице, столовался в ресторане, где в ожидании заказа читал газеты исключительно правого толка. Кроме того, время от времени он прогуливался возле особняка адмирала…

измайловичВ те же дни в город прибыла Екатерина Измайлович. Ей не удалось поучаствовать в минском покушении на губернатора, так как накануне она была арестована. Из тюрьмы ее освободила группа минских и гомельских боевиков, при этом погиб один из охранников. Ее внутреннее состояние в те дни было подобно взведенной пружине, поэтому она не стала отсиживаться на конспиративной квартире, а сразу наметила для себя новую цель: адмирал Чухнин. Согласовывать свои действия с руководством боевой организации Измайлович не стала, и Савинков о ее плане ничего не знал. В отличие от старшего товарища Катя действовала без долгой подготовки. Она пришла в приемную Чухнина якобы по делу о пенсии вдове морского офицера, и адми­рал ее принял. Войдя в кабинет, девушка сделала четыре выстрела из браунинга. Командующий был ранен, но не смертельно, и сумел укрыться за мебелью. Когда вбежала охрана, Екатерина спокойно сказала: «Я свое дело сделала. Теперь делайте свое». Матросы выволокли ее во двор…

Проходя мимо особняка, Борис Савинков через открытые ворота увидел лежащее на земле тело, прикрытое рогожей.

А в это время Александра Измайлович пребывала под стражей в Пищаловском зам­ке в Минске в ожидании суда: ей и Ивану Пулихову должны были вынести смертный приговор в связи с их покушением на губернатора и полицмейстера. Взрывпакет, брошенный Пулиховым, не взорвался. А если бы взорвался, смертей было бы немерено: губернатор выносил из храма гроб с умершим начальником дивизии, погибли бы и родственники усопшего, и священнослужители, и прочие. А Измайлович успела лишь прострелить воротник шинели полицмейстера.

Это очень неправильно, неприемлемо для человека, но лучшие дни своей жизни Александра пережила, когда ожидала смертного приговора. Вот как она сама спустя годы писала об этом: «Казалось, что нервная система моя переродилась в другую, высшего порядка, несомненно, более тонкую. В душе явилась необыкновенная громадная любовь ко всем товарищам, ко всем людям, ко всему миру. Казалось, что я перенеслась в другую атмосферу, свойство которой увеличивать во много раз звуки, краски, сравнительно с атмосферой воздушной. Я никогда не любила так жизнь, как в эти дни «просия­ния»… Любовь, преходящая в тихий восторг, в сияние души, была основным настроением».

Там же, в Пищаловском зам­ке, случилась у Александры и обыкновенная человеческая любовь. Ее одиночная камера находилась в одной из башен тюрьмы, а этажом выше в той же башне был заключен член подпольного эсеровского комитета по имени Карл. Они были хорошо знакомы по подпольной работе, и, более того, молодой человек был влюблен в сестру Александры. Он и сообщил ей о гибели Кати в Севастополе. Они часами перестукивались азбукой Морзе. Общее горе сблизило их. Прошло несколько недель, и они поняли, что не чужие друг другу. «В тиши безмолвных вечеров выросла волшебная сказка нашей любви, — вспоминала впоследствии Александ­ра. — Как смеялись мы над стеной! Построенная для того, чтобы разделять, она со­единила нас».

Быть или не быть?

В зале, где был вынесен приговор Ивану Пулихову и Александре Измайлович, на стене висели портреты видных губернских деятелей. Среди них и портрет генерала Измайловича.

Выйдя из зала судебного заседания, Александра бодро сказала ожидавшей ее пуб­лике:

— Обоим — веревка.

«Веревку» ей заменили вечной каторгой. Можете не верить, но Александра восприняла это известие без радости. «Тогда еще никто из женщин не висел в петле после Перовской», — напишет она годы спустя. Девушка жалела, что не стала второй!

Не стоит особенно удивляться этому психологическому выверту. Есть такое понятие: психология малых групп. В боевых организациях эсеров формировались собственные понятия об этике, морали, долге. Там был свой пантеон апостолов, святых, героев и мучеников. И каждый выбирал для себя посильный статус.

И братья меч вам отдадут

В июне 1906 года Измайлович этапировали в Сибирь вместе с пятью другими женщинами-террористками, среди которых была и «валькирия революции» Мария Спиридонова. С ней Александра подружилась, и эта дружба продолжалась до последнего дня их жизни. Этап на каторгу стал для эсерок триумфом. Телеграф на станциях работал безупречно, и вез­де женщин встречали вос­торженные толпы. По всему пути следования проходили митинги, недавних смертниц засыпали цветами, конфетами и апельсинами. Случалось, что на крыше их вагона ехали представители местного пролетариата с развевающимися красными знаменами! В дороге женщины ­узнали, что в Севастополе совершено второе, на этот раз удачное покушение на адмирала Чухнина. Это известие каторжанки отметили революционными песнопениями. Вместе с ними пели солдаты из конвоя. Все-таки сейчас мы плохо представляем себе, насколько радикально Первая русская революция поколебала устои общества.

Александра провела на каторге 11 лет, была освобож­дена после Февральской революции. Нельзя сказать, что царская каторга была к ней и ее сподвижницам слишком сурова, до большевистских Соловков ей было далеко. В Нерчинске каторжанок на целый день отпускали гулять в лес. Под честное слово.

К осени 1917 года Александ­ра Измайлович приехала в Петроград. Она приняла активное участие в Октябрьской революции, стала одним из лидеров партии левых эсеров, была избрана членом президиума ВЦИК — высшего после съез­да Советов законодательного, распорядительного и контролирующего органа новой государственной власти, намечалась на должность наркома в первом советском прави­тельстве.

После левоэсеровского мятежа 6 июля 1918 года пути большевиков и левых эсеров разошлись. Александра Измайлович не принимала участия в мятеже, но выступила против Брестского мира, резко критиковала красный террор. Начиная с 1919 года она вновь и вновь подвергалась репрессиям. Правда, большевики помнили о заслугах эсеров перед революцией и поэтому, например, в 1930 году Мария Спиридонова и Александра Измайлович прошли курс лечения в Ялтинском туберкулезном институте, а в ссылке в Ташкенте обе жили на улице… имени Спиридоновой. И еще, учитывая категоричное требование соратниц, власть не разлучала их ни в ссылках, ни в тюрьмах.

Вместе они были и расстреляны — в лесу под Орлом 11 сентября 1941 года, когда на город наступали немцы. Политзаключенных можно было вывезти. Но проще было сослаться на суровую необходимость.

Скорее всего, перед этой казнью Александра не испытывала ничего, кроме смертельной усталости. И не было в этот раз никакого «просияния» и «любви, переходящей в восторг». Это был просто тупик. Тупик, пройденный до конца.