Часы времени

Фандорин на каторге

Сергей Ковалик, похороненный в Минске, мог бы стать героем произведений Бориса Акунина

В 1926-м за гробом ­Сергея Ковалика к Военному кладбищу шла многотысячная толпа — члены правительства, студенты, просто горожане, крестьяне из окрестных сел. В городе его любили, звали Дедушка. После Февральской революции 1917-го даже избрали городским головой, то есть, если по-нынешнему, главой Мингорсовета. И при красных Дедушка — рассудительный, благожелательный, почитаемый советской властью — помог многим.

Путь идеалиста

Сергей Филиппович Ковалик (1842-1926) вошел в историю как революционер-народник 1870-х. Давайте не вдаваться в дискуссии, были исторически правы эти люди, не были… Но особый психологический эффект имел место. Его хорошо сформулировал Борис Акунин в «Статском советнике», посвященном, как известно, противостоянию бомбистов и охранки: что за беда у нас в империи — если человек умный и честный, так обязательно против власти! Сергей Ковалик — пример того, как против власти восставали люди умные и честные.

Сын небогатого помещика из-под Черикова, блестящий математик, он, окончив Киевский университет, сознательно пошел в чиновники — хотел честно служить стране и ее гражданам. Но все попытки реально помогать людям (например, обманутым крестьянам) разбивались о сложившиеся порядки и нравы. И Ковалика качнуло в другую сторону — в ряды революционного подполья. Увы, тогда это была логика многих…

Следующий этап его биографии — конспирация, нелегальные кружки, чужие пас­порта, отчаянные побеги из тюрем. В своей среде стал фигурой легендарной, что сыграло важную роль в событиях, о которых мы расскажем.

Один из «Бесов»

…В феврале 1882 года отбывать полученный по приговору десятилетний срок Ковалик прибыл на забайкальскую Карийскую каторгу — одну из самых суровых в империи. И выяснилось: узники-политики тут еще и между собой пересобачились. Всех рассорила смерть одного из заключенных, Петра Успенского.

Успенского? Того самого? Нечаевца?

«Нечаевское дело» 11 лет назад прогремело на всю Россию. Известная история, подтолкнувшая Достоевского к идее романа «Бесы». Был такой революционер — Сергей Нечаев, создатель подпольной организации «Народная расправа». Чтобы повязать кровью других ее членов, заставил их в ноябре 1869-го вместе убить ложно обвиненного в «шпионстве» студента Ивана Иванова. Успенский тоже был одним из убийц. Получил 15 лет. Срок отбывал на Каре.

Иванова нашли висящим в петле. Начальство записало: «Самоубийство». Но каторжане-то знали — убили.

Сюжет для детектива

Накануне охрана обнаружила подкоп из барака, где содержался Успенский. (Если точно, тогда употреблялись слова не «барак», а «камера», не «охрана», а «караульные» и так далее. Но давайте для простоты использовать современные термины: зона всегда зона, а тут история чисто зековская.) Соседи решили: сдал Петр. Его накануне расконвоировали. Был счастлив, несколько месяцев пожил с семьей в прикаторжном поселке, учил местных детишек в школе. И тут опять вернули на нары. Успенский психовал, со всеми цапался, с сокамерниками тоже поскандалил. Еще видели, как он разговаривал с охранником-казаком. А потом в барак зашел надзиратель, обвел зеков глазами, хмыкнул: «Все про вас знаем!» — и задержал взгляд на Успенском. Так что, когда побег провалился, в бараке решили: Петя постарался. Трое сокамерников — Игнатий Иванов по прозвищу Лойола, Федор Юрковский и Андрей Баламез — ночью его задушили, а тело подвесили.

Но среди заключенных по­шли споры. Одни твердили: поделом! Другие — нет, мы не блатные, мы политические. Одно дело — бомба в губернатора, другое — убивать своего, пусть и оступившегося. Третьи вообще утверждали, что Иванов-Лойола — родственник того Иванова, которого Успенский некогда безвинно убил, вот и посчитался…

Ковалику и двум прибывшим с ним авторитетным революционерам — Мышкину и Зунделевичу — предложили в этой истории разобраться.

Так завязался сюжет, место которому — в романе, например, Бориса Акунина. Правда, сыщик Фандорин с ходу уперся бы в стену: с ним, человеком от власти, каторжане откровенничать бы не стали. Так что реальным Фандориным пришлось стать Сергею Ковалику.

И он начал свое расследование. Расспрашивал зеков. Заговаривая зубы, по крохам выуживал подробности у охранников. По часам и минутам восстановил последние дни убитого. И потом на тайной сходке представителей бараков доложил результаты.

Нет, Иванов-убийца не был родней убитому Иванову — лишь однофамильцем. Но и Успенский подкоп не выдавал, просто не имел такой возможности, поскольку все время находился на виду. Да, психовал, тосковал. Ну и что? Сынишка казака-охранника у него недавно учился в школе, вот с отцом и перекинулись парой слов. Надзиратель в бараке элементарно взял «на понт». И так по всем пунктам. В общем, Успенский — не предатель. Просто его убийцы, когда побег сорвался, сами себя накрутили и задушили безвинного.

По законам жанра надо, чтобы сыщик еще и изобличил подлинного предателя, покарал убийц. Но это — в книжках. Ковалик считал своей задачей лишь разобраться в событиях. Точки над «i» расставила жизнь.

Убийц Успенского в связи с расследованиями других их государственных преступлений вскоре с Кары перевели. Болгарин Баламез, отбыв срок, уехал в свою Болгарию, где тихо умер. Юрковский сгорел от чахотки в Шлиссельбурге. А Иванов-Лойола покончил с собой: поняв, что действительно лишил жизни невиновного, он сошел с ума. Имя же того, кто сдал подкоп, выяснилось уже после революции, когда открылись архивы. Тоже каторжанин, тихий, малоприметный, на которого и не поду­мал никто. Правда, ко времени изобличения он тоже умер.

Дорога в Минск

Ковалик еще несколько лет пробыл на Каре. Был там неформальным лидером, организовал несколько побегов. Потом его перевели ссыльным в Верхоянск. Но человек-то он был неординарный — рукастый, головастый! В Верхоянске придумал особо эффективные и жаркие печи — крайне нужное дело в якутском климате! Стал их класть местному люду. Превратился в большого человека, к которому и начальство на поклон ходило. Не позволял себе опускаться: изучал якутскую этнографию, писал статьи в сибирские газеты, вел метеонаблюдения. Верхоянск, как известно, — полюс холода. Так вот, температурный рекорд минус 67,8 градуса зарегистрировал именно Ковалик. Поэтому недавно, в 2010-м, в его честь там поставили мемориальный знак. И выходит, у нас на Военном кладбище не единственный памятник Сергею Филипповичу.

А в Минске он оказался в 1898-м. Срок заключения и ссылки истек, решил с семьей (уже женился) покинуть Сибирь. Друзья из Минска позвали к себе, он обрадовался: ведь сам белорус! Работал бухгалтером. После Февральской революции был поднят на щит как жертва царского режима, однако в начальники не лез, предпочел конкретную работу в Земельном комитете — делил между крестьянами помещичью землю. В Гражданскую отказался от сотрудничества с кайзеровскими властями и белополяками. В декабре ­1920-го в Минске был создан Политехнический институт (нынешний БНТУ), и Сергей Ковалик стал там преподавать высшую математику. То есть к становлению белорусской нау­ки тоже приложил руку, хотя был уже немолод и болен…

В связи с ремонтом на Военном кладбище сейчас часто вспоминают тех, кто там покоится. Что ж, проходя по центральной аллее, бросьте взгляд на серо-бурый валун с надписью: «Ковалик Сергей Филиппович. Революционер 70-х годов XIX века. 25.X.1842 г. — 28.IV.1926 г.». Нравятся кому-то подобные персонажи из нашего прошлого или нет, но ведь история города интереснее, когда знаешь, что некогда по его улицам ходили такие крутые и нестандартные мужики!

Подружиться с Фрунзе

Памятник Сергею Ковалику на Военном кладбище установило в 1928-м Минское отделение Общества политкаторжан. Заметим, у старых революционеров отношения с большевиками складывались непросто. Но наш герой с советской властью как раз ужился. Возможно, потому что еще в 1916-м просто по-человечески подружился с жившим тогда в Минске чиновником Земсоюза Михайловым. Этот Михайлов после февральских событий 1917-го возглавил городскую милицию, а сейчас известен под своим настоящим именем — Михаил Фрунзе.