Память

В тесноте – не в обиде

Минчане вспоминают о первом послевоенном жилье

«Так сложилась судьба, что, выйдя замуж, я стала жить на Урале, — пишет в редакцию Елена Горель из Челябинска, — но связь с Беларусью не прервалась. Переписываюсь с родственниками, читаю в Интернете прессу. Известие о том, что нынешний год объявлен Годом малой родины, навело меня на раздумья: родина-то у меня — огромный столичный Минск, а малой, наверное, могут считаться бараки, на месте которых был возведен потом Дом культуры МАЗа. Именно там после войны жили мои мама, бабушка и мы с сестрой. Умиляться холодной комнатке с подполом, где хранилась привезенная от родственников из деревни картошка, невыветриваемому запаху керогазов, постоянному шуму от работающих в разные смены соседей не стану. Жили голодно, холодно и тяжело. Но с великой теплотой вспоминаю бабушкину затирку, которой она угощала всех моих друзей, тем самым научая нас делиться последним; игрушку — деревянного физкультурника-марионетку, подаренную детворе пленным немцем, которую мы прятали от возмущенных «фашистскими подарками» взрослых; поход «на край света» за город, откуда встречный шофер привез нас прямо в милицию…

Площадка под будущий ДК МАЗа

Но в череде воспоминаний беда, случившая­ся с моей старшей сестрой, Галей, занимает особое место. Возвращаясь из школы, двенадцатилетняя Галя упала в обморок прямо у входа в барак. Ее увидел всегда сидящий у окна Алешка, потерявший ноги при разборке гранаты, и закричал. Галю отправили в больницу, где врачи определили у нее лейкемию. Лечение не помогло, и из палаты смертников сестру на руках выносила мама. А дома нас уже ждали соседи — с травами, булочками, кусочками сала. Изо дня в день они откармливали сестричку, свято веруя, что именно хорошее питание поставит ее на ноги. Первая лебеда и крапива, ложка сметаны с рынка, привезенный из деревни кем-то мед, ломтик копченого свиного кумпяка — все приносилось в нашу комнатушку. Стали плодоносить сады — и соседи приносили антоновку, мол, в яблоках много железа, угощали картошкой. А Фира Фридман, вдова — мама голодных двойняшек — принес­ла однажды диковинное блюдо. «Это печенка по-еврейски, она почти сырая. Я ходила к раввину, он сказал: «Печень девочку поднимет» и благословил тебя, хоть ты и не еврейка». Фира научила нас делать блюдо из печени.

Штукатуры «Белтракторстроя» в барачном поселке Малой Слепянки, 1953 год

Болезнь отступила, врачи не верили, но чудо случилось Хотя еще много лет спустя, уже студенткой, Галя брала с собой в университет для перекуса баночку со слегка обжаренными кусочками своего «лекарства». И выздоровела, вышла замуж, родила дочь, дождалась внучку. И на семидесятом году жизни, обучая малышку стоять на коньках, сама надевала беговые «ножи» и, к удивлению молодежи, показывала катание былой чемпионки университета.

Вам может быть интересно...  Город вечно живых

Давно снесены бараки, которые для нас, первых их поселенцев, были белыми парусами надежды в разрушенном городе. Все правильно, то жилье было временным, но постоянными остались воспитанные ими добрососедство, сострадание, взаимопомощь. И я хочу передать своим ровесникам — соседям по малой барачной родине, их детям и внукам привет и поздравление с очередным великим праздником освобождения Минска».

Как было

Рядом строились уникальные дома — сталинки с высокими потолками, широкими коридорами, лепным декором. На первых порах они заселялись как коммунальные: каждой семье — комната. Но дальний прицел был на отдельные квартиры.

***

От автора. Не все жители улиц Фроликова, Передовой, Уральской, Менделеева знают, что их дома построены на месте бараков рабочего поселка Малая Слепянка. Их было тридцать шесть, тут же были продовольственный магазин, кинотеатр «Искра», танцплощадка. Сюда я попала в конце 1950-х, приехав поступать на истфак БГУ, так как для поступления на отделение журналистики требовался двухлетний стаж, которого у меня еще не было. На время экзаменов остановилась у незнакомой мне далекой родственницы, строившей МТЗ по комсомольской путевке. Все 17 девчат, которые жили с ней в одной комнате, приняли меня как родную: кормили, ходили на цыпочках, «чтобы не мешать учиться», разговаривали между собой вполголоса… Единственными требованиями были не бросать обувь посреди комнаты и мыть за собой посуду, ибо в противном случае восемнадцать пар начищенных зубным порошком брезентовых «балеток» — самой по­пулярной тогда обуви городской молодежи — или гора чашек на столе создали бы непреодолимые баррикады для приходящих к девчатам парней…

На истфак я не поступила. Этому в какой-то мере воспрепятствовали фокстрот на танцплощадке под только появившиеся «Ландыши — светлого мая привет», дневные сеансы в полупустом кинотеатре, стоя­ние в очереди за невиданными ранее, но так понравившимися мне толстенькими розовыми, перевязанными ниткой сардельками… Однако с девушками из комнаты дружбу сохранила на всю жизнь. И теперь, приходя к ним, знаю, что квартиры их не запираются на ключ и о гостях возвещает только колокольчик над ­дверью, что борщи здесь готовят в больших кастрюлях на случай нежданных, но всегда желанных гостей, что на помощь соседям и друзьям приходят без лишних просьб, а обувь никогда не валяется посреди прихожей… А еще знаю, что первой песней в застолье ветеранов послевоенного «Белтракторстроя» обязательно будет «…Та заводская проходная, что в люди вывела меня…»

Вам может быть интересно...  Страшит духовный Чернобыль

Факт

В начале 1960-х бараки начали разрушать и возводить на их месте капитальные здания. Сохранить для истории парочку этих строений было трудно: доски и опилки быстро становились трухой. Но благодарность им в людском сердце осталась — здорово выручало это жилье.

***

Готовя эту публикацию, я обратилась к воспоминаниям Василия Ивановича Шарапова, в послевоенные годы инструктора и секретаря Сталинского райкома партии, впоследствии председателя Мингорисполкома столицы.

«После войны весь Минск был прямо-таки нашпигован бараками, — вспоминал Василий Иванович. — Двойные стены сбивали из досок, пре­имущественно горбылей. Между щитами засыпали шлак, опилки. И никаких штукатурок. Внутри устанавливали две бочки-буржуйки. Зимой их топили круглосуточно. Удобства во дворе, готовка на керогазах. Но по сравнению с палатками и землянками это уже была роскошь. Я, работая в Сталинском райкоме партии, привел 48 парней на пус­тырь и, отмеряя шагами, выделил каждому площадь под комнату. Ставил колышек и записывал, за кем этот участок. И парни после работы строили себе барак, зная, что жилье за ними закреплено. Но я лукавил, обещая: доставалась не комната, а только место в ней. Так вырос поселок на улице Кабушкина. В каждом бараке 50 комнат, две из которых отводились под кухни.

В центральной части города, возводя полукруглые здания на площади Победы, строи­тели жили тут же в бараке. Рабочим завода Кирова служили две времянки на улице Красноармейской. На будущей улице Щербакова располагался молодежный поселок из такого жилья. В послевоенные годы был в Минске и начальственный барак, двухэтажный. Дачи правительственные в Городище тоже были по сути своей бараки, с отдельным выходом для каждой семьи, как двери в электричке. Летняя кухня одна на всех, удобства во дворе. Иная картина вырисовывалась на улице Смоленской возле железной дороги. Тогдашний директор тракторного завода Тарасов отдавал рабочим ящики из-под оборудования, привозимого из Германии по репарации. И они из этих ящиков за день возводили домик, а к утру уже труба от печки торчала на крыше. К тракторозаводцам присо­единились цыгане, и вырос поселок, названный в народе Шанхаем. Я однаж­ды говорю такому строителю, что ты, мол, нарушаешь закон, самовольничаешь. А он, сидя на крыше, так спокойно советует:

— Ты бы, Василий Иванович, отошел подалее: не ровён час что-то из рук у меня выпадет, может тебя задеть.

Намек понял, отошел. Потом стали прописывать мы этих самовольщиков, на очередь ставили, квартиры давали».