Поклонимся великим тем годам

Эхо прошедшей войны

Минск, ВОВ

Опубликованное в «Комсомольской правде» за 3 июля 1944 года стихотворение белорусского поэта-фронтовика Анатоля Астрейко можно отнести не только к дате освобождения Минска, но и к каждому дню, прожитому минчанами в оккупации

Сегодня мы размещаем воспоминания тех, кто прожил в Минске три года войны. Между датами ее начала и освобождения города всего несколько дней, а посреди — три года боли, страха, потерь и великая радость освобождения.

БОЛЬЮ В СЕРДЦЕ

Я родичей кличу, убитых ищу,

Погибших от пыток, сгоревших в пожаре,

Я плачу, от страшного горя кричу,

Зову к всенародной расплате и каре.

Анатоль Астрейко

Николай Иванович Чергинец, писатель:

Николай Чергинец— Цнянская, 45… Адрес моего детства. Там еще несколько лет ­назад я видел деревья, что остались от нашего сада. После того как из родного дома нас выселили немцы, мама нашла этот. У матери на руках семеро детей, муж на фронте… А в хате протекала крыша, оконные рамы без стекол. Но у нас в Минске было много родственников, и они помогали нам обустраиваться. Помню, нашли фанеру, куски жести, чтобы забить окна, а жесть холодная — от холода не защищает. Но постепенно жизнь вошла в размеренную колею, если можно так назвать военное время. Раз в неделю гестапо делало у нас обыск, поскольку получало информацию, что мы — связные партизанского отряда. И действительно, у нас стоял огромный кованый старинный сундук. Тяжелый, зеленого цвета. А под ним — тайник. Там хранили многое: бланки аусвайсов, части от пишущих машинок для партизанского отряда. Стоило сдвинуть сундук — и всё! Чтобы он был тяжелее, мы сложили туда всё, что возможно, — старые чугуны, сковороды. И даже если немцы его открывали, то с отвращением закрывали, брезгуя копаться в рухляди. Так что жизнь всех членов семьи висела на волос­ке.

После освобождения Минска люди массово выходили на разборку завалов. Там были и мы, пацаны. Работали с удовольствием,  ведь мы помогали возрож­дать родной город! Мне запомнилось, как в столице появились красные трамваи, на вагонах было написано: «Трудящимся города Минска от трудящихся города Ленинграда». Вы только подумайте — северная столица, пережившая страшную блокаду, прислала нам такой подарок! Это запомнилось всем минчанам. И я бы посоветовал минским властям, «Белкоммунмашу» подарить нынешнему Петербургу несколько наших новых современных трамваев, отблагодарив таким образом Ленинград за тот послевоенный подарок!

______________________________________________

Геннадий Ильич Лазюк, ученый-генетик, академик (до войны жил на улице Карла Маркса):

— Мне было 14, проводил каникулы у родственников в деревне. Вернулся и увидел, что дом разбомблен, но семья нашлась. Жили в подвале, в котором ранее кто-то держал корову. Очистили, вымыли и поселились. Только как жить, если не уцелело ни одной вещи, чтобы выменять ее на кусок хлеба, а работать на немцев нет желания… Но оккупанты согласия не спрашивали: мобилизовали меня на работу в инфекционную больницу. Тогда говорили в «заразную». Оккупанты страшно боялись эпидемий, в дом, где был тиф, ни под каким предлогом не заходили. Поэтому велели открыть лечебницу исключительно с местным персоналом. Меня взяли помощником аптекаря и поручили развешивать и фасовать препарат против вшей, так называемое мыло К. Оно было страшно вонючее, но нам давали обеды, и я получил хлебную карточку, по ней давали хлеб и кусок мыла на месяц.

А из июля 1944-го мне больше всего запомнилась ночная бомбежка уже освобожденного Минска. На станции скопилось 2 или 3 санитарных поезда. И немецкие самолеты ночью их бомбили. Бомбы маленькие, для немцев экономные. Но когда они летят и вы слышите их шум, это невероятно страшно. Они рассыпались огромным количеством осколков, специально, чтобы ранить и уничтожить людей. Разбомбили один из санитарных поездов. Мы с военными всю ночь развозили раненых в разные больницы. Навыки у меня уже были, поэтому сразу включился, ведь в поезде санитаров два-три, а раненых — десятки.

Геннадий Лазюк — второй слева

______________________________________________

Лилия Ивановна Астровлянчик, коренная минчанка (до войны жила на улице Шорной):

— Июнь 1941 года для меня кровавый в прямом смысле. В соседний дом, где жила лучшая подруга, попала бомба. После налета я побежала к ней и спросила, где ее семья. «Папа и брат вот», — указала она на воронку, заполненную кровью и лоскутами кожи. Детство оборвалось разом. Потом на моих глазах полицаи расстреляли ни в чем не повинную соседскую бабушку. Через дорогу за колючей проволокой разместили гетто. Поначалу туда и оттуда можно было прошмыгнуть, и моя подруга Ида зашла однажды к нам. Вслед — полицай. Мы старались заверить, что девочка не из гетто, а из соседнего дома. Пока он ходил проверять, так ли это, я выпустила Иду через окно, за что была до крови исполосована плеткой.

А день освобождения мне запомнился не цветами, а сигаретами. Дело в том, что возле Дома правительства были склады какого-то немецкого ресторана. Там остались бутылки с газированной водой и целые блоки сигаретных пачек. Люди стали тащить этот товар советским бойцам. Жара стояла, и напитки пришлись кстати. Чтобы взять их, приостанавливались танки. А курево мы бросали танкистам прямо на броню. Некоторые пачки разбивались, и сигареты сыпались на улицу. Потом вся мостовая была ими усеяна…