Поклонимся великим тем годам

Треугольники памяти

Письма военных лет глазами ученого

Одно фронтовое письмо — семейная реликвия. Тысяча — пласт информации о Великой Отечественной. Так считает историк Леонид Смиловицкий, для которого письма военных лет — предмет изучения.

Уходящая натура

А начался наш разговор со спора. Смиловицкий заметил: военные письма — уходящая натура. Пропадают… Я усомнился: как так, они же в любой нормальной семье — святыня. Их хранят, передают новым поколениям! Леонид пожал плечами: увы, не везде хранят, не всегда передают. Спрашиваешь — и выясняется: тут выбросили равнодушные правнуки, там «где-то затерялись»… Серьезная проблема — письма утрачиваются.

Леонид — израильский историк, преподает в Тель-Авивском университете. Бывший минчанин. Фронтовые письма — тема одного из его научных проектов. Начиналось все на израильском материале, сейчас Леониду пишут и белорусы, и русские, и татары, и кто угодно — война-то была одна на всех! В его коллекции — более 5 000 «объектов изучения».

Фрагмент мозаики

Слово «коллекция» просим понимать правильно. Речь не об оригиналах писем (или не только о них). Это семейные реликвии, на них никто не посягает. Но на дворе XXI век. Переснять, отсканировать пожелтевшие треугольники — дело одного-двух вечеров. Ну а дальше… Как правило, люди просто шлют Лео­ниду снимки или сканы по электронной почте, начинается переписка…

Зачем ему эти письма нужны? Дело в том, что письма, а также справки, фотографии, дневники, грамоты, извещения того времени на профессиональном языке именуются источниками личного происхождения и являются частью огромной истории Второй мировой войны. Следовательно, это предмет исследования, систематизации, анализа. В Израиле, России, США, Канаде, других странах выходят сборники, пишут монографии, проводят конференции…

Чем-то это схоже с работой археологов. Черепок из раскопа для вас или меня — лишь черепок. Но специалист с ходу определит по типу глины, характеру обжига, особенностям орнамента, к какому периоду относится керамика, для какого племени характерна, о чем свидетельствует. Так и здесь: общая мозаичная картина складывается из тысяч разрозненных элементов, причем каждый элемент должен быть изучен и каталогизирован. И о письмах военных лет мой собеседник может говорить бесконечно.

Полевая почта №…

За годы войны, по данным Управления военно-полевой почты Главного управления связи Красной Армии, их было доставлено адресатам около трех миллиардов! В перио­ды стабилизации фронта письма доходили в среднем дней за десять. Неплохо даже для нашего времени.

Визитная карточка тех лет — знаменитые треугольники. У исписанного листка примерно тетрадного формата верхний край загибался к боковому. Получался треугольник, его снова складывали пополам. Оставшуюся снизу полоску бумаги, подогнув уголки, заправляли вовнутрь. Леонид замечает: это чисто советское изобретение. В армиях других стран такого не было, хватало конвертов. Но у нас фронтовики знали: письма все равно вскроет военная цензура. И вообще, конверт — тоже бумага, а она на фронте дефицит. Писали ведь на чем угодно — на клочках, обрывках газет, выдранных книжных страницах. Если письмо фронтовика уходило в конверте, чаще всего самодельном, значит, в нем или текста больше чем одна страница, или что-то вложено, например фото, или отправлено не с передовой, а, скажем, из ближнего тыла.

Вам может быть интересно...  Эхо прошедшей войны

При этом военно-полевая почта оказывала и вполне традиционные услуги. Что-то важное вроде документов можно было послать заказным письмом. В особо срочных случаях принимали телеграммы. В тыл постоянно шли денежные переводы: ведь человеку на фронте выплачивали солдатское или офицерское обеспечение, наградные, боевые… Но в окопах деньги ни к чему, их отсылали семьям.

Обходя запреты

Между прочим, наша система военно-полевой почты была во многом скопирована с немецкой. Тут так: сначала она относилась к Наркомату связи, но с декабря 1942-го ее передали армии. Здесь, выстраивая структуру, за аналог взяли трофейный устав соответствующей службы вермахта. Если там дело хорошо продумано, зачем изобретать велосипед? Хотя отличия были, в частности в вопросе о цензуре. Она тогда читала все письма — как с фронта, так и на фронт. Сами военные цензоры тех лет не какие-то церберы, обычно это были молоденькие девушки, попавшие служить вот в такие подраз­деления. Руководствовались инструкциями. Что в письмах нельзя было упоминать? В идущих с фронта — местонахождение отправителя, гео­графические названия, маршруты следования… В тыловых — цены, распорядок работы предприя­тий и учреждений… Не подлежащее разглашению вымарывалось черной тушью. Норма — 600 писем за смену. Штамп «Просмотрено. Военная цензура № …» ­означал цензора, проводившего проверку. Сама по себе служба как служба, такие имелись во всех армиях мира. Но у нас еженедельно подавался отчет в «Смерш» — что подозрительное замечено. И, например, капитана Солженицына арестовали именно за письмо с шуточками о Сталине.

А бойцам часто хотелось сказать чуть больше дозволенного. Придумывали хитрости. Вот солдат пишет: мы стоим в городе, который — как отчество мамы. Мама — Львовна. Значит, Львов. Или Гриша рассказывает, что случилось с Сашей. А Саши в семье нет, и домашние понимают — пишет о себе.

Иногда попадались письма на национальных языках, к примеру на грузинском, литовском, идиш. Их пересылали в Москву, где были люди, способные прочесть. По­этому до адресата они доходили с задержкой месяца в два. Раньше или позже все начинали писать на русском.

В двух словах

Как правило, письма военных лет лаконичны: жив, здоров, воюю… Человеку на войне долго писать некогда! Да и родных волновать не хотели. Кто-то вообще отсылал лишь пару слов, написанных, как под копирку, зато самим фактом письма давая понять, что с ним все в порядке. Так что сегодня для историка профессиональная удача — прочитать письма человека литературно одаренного, думающего, пишущего с подробностями…

Вам может быть интересно...  Минск в огне

Как уже сказано, мой собеседник — наш бывший соотечественник. В Минске бывает часто. Мы давно знакомы, и однажды Леонид попросил показать письма моего погибшего в 1942-м деда. Так и вышли на тему этого разговора.

Я, кстати, тогда поинтересовался: а что письма твоего отца? Ведь тоже воевал! Леонид развел руками: понимаешь, их нет. Он служил на пушках-«сорокапятках», тех, что звали «Прощай, Родина!». Уцелеть не надеялся. Потому, когда вернулся с войны и дома спросили, что сейчас делать с его треугольниками, радостно махнул рукой — в печку! Не нужны больше! Я живой пришел, вот что главное! Потом жалел страшно…

…Так что фронтовых писем сегодня немного еще и по вот таким причинам.

У меня не дрогнет рука…

«…Пять месяцев, как я нахожусь в рядах РККА. Как я изменился за это время! <…> Ты помнишь, мы фотографировались в школе, на вечере 7 ноября? Как я был тогда счастлив! <…> А на этой фотокарточке совсем другой человек, перенесший столько горя <…> Могу ли я забыть слезы матери, свой разрушенный дом в Минске? Сейчас, когда я еду на фронт, я уверен, что у меня не дрогнет рука, чтобы убить зверя».

Так незадолго до своей гибели в 1943-м писал любимой девушке минский парень Абрам Виленский. Одно из типичных писем, найденных Леонидом Смиловицким.

P.S. Тем, кого заинтересовал этот материал, кто готов показать нашему собеседнику копии военных писем своих родственников, сообщаем его электронный адрес: smilov@zahav.net.il.