Год малой родины

Хутор среди высоток

Сельхозпоселок в Минске — место известное. Здесь в послевоенные годы было проще всего снять квартиру приезжим людям, купить молока для ребенка или попроситься на ночлег

Участки для строительства в начале 1930-х годов здесь получали люди разные, но в основном работавшие неподалеку — в Доме печати, 1-й клинической больнице, Политехническом институте. Почему такое название — Сельхозпоселок? На территории, примыкавшей к нынешнему проспекту Независимости, в 1930 году проходила Первая всебелорусская сельскохозяйственная и промышленная выставка. Для ее организации было отведено 75 га земли, выруб­лен лес и построено более 60 объектов, в том числе 13 легких дощатых павильонов, силосная башня, заводик для отжима растительного масла, переработки овощей. Позднее в этих постройках разместились мастерские скульпторов и живописцев, швейные и обувные кооперативы и другие заведения. Но временные постройки быстро ветшали, и освободившую­ся землю город стал выделять под частное строительство. Попутно осушали местные топи. А так как с противоположной стороны этой территории размещались основанная в 1911 году Болотная станция и деревня Затишье, то определение «сельхоз» как нельзя лучше подошло новому поселению. Тем более что многие хозяева усадеб пришли в город из села и свои огородик, сад, коза или корова им были не в тягость. Скорее наоборот. Названия улиц — несколько номерных Базисных и Поселковых, Экскаваторная, Мелиоративная — тоже напоминают о тех деятельных годах. А в послевоенный период некоторые улицы получили имена героев: Гало, Олешева… Впрочем, есть здесь и романтическая Литературная, хотя практичная Тиражная с головой выдает, что оба названия, скорее всего, были даны в связи с тем, что новоселы работали в Доме печати.

У старожилов центральной части города Сельхозпоселок вызывает воспоминания о военных годах, когда, спасаясь от бомбежек, минчане уходили сюда, чтобы переночевать под гостеприимным кровом. Некоторые здешние жители были связаны с бригадой дяди Коли, то есть Петра Григорьевича Лопатина, и помогали партизанам, чем могли.

Минчанин Александр Кравченко говорит о Сельхозпоселке именно как о своей малой родине: до войны его ­отец врач и мама педагог снимали здесь комнату, где и родился будущий адвокат.

— В 1941-м мне было 5 лет, жил с родителями в доме № 34 по Логойскому тракту (это — адрес тех времен), — поясняет Александр Андреевич. — К нам доставляли добытые отцом и его коллегами медикаменты, бинты, вату. Кто-то из партизан приходил и забирал их. А чтобы этому гостю легче было выйти из города, я сопровождал его, держась за руку. Немецкий патруль, видя человека с ребенком, нас не останавливал и не проверял, что несем. Доходили мы до нынешнего перекрестка улиц Некрасова и Богдановича, а дальше были поле и лес. Так «воевали» многие мои ровесники, и все они понимали, что делают. Отец был участником Минского подполья. В июне ­1944-го фашисты его арестовали и расстреляли. Именно здесь, возле поселка, на Комаровке происходят события, описанные Иваном Шамякиным в повести «Торговка и поэт», и старожилы до сих пор называют прототипов произведения. После войны матери выделили участок здесь же — на углу улиц Милицейской и Горького. Мы жили во времянке, начали строить дом, но не достроили его. Правда, это обстоятельство не мешало мне наслаждаться жизнью минского подростка той поры: на проезжей части улицы Горького, по которой почти не ходили машины, мы играли в футбол, рядом был удивительный сад Болотной станции, где пацанов больше всего привлекали на диво крупные помидоры. Все учились в школе № 13 на улице Дорошевича. Она была одна на все ближайшие кварталы — двухэтажная, выкрашенная в желтый цвет.

Позднее, уже студентами юридического факультета, я и моя супруга Малгожата Вячеславовна сняли комнату там же, в Сельхозпоселке. После университета работали в разных организациях. Я пешком ходил на МТЗ, и когда жена поздно возвращалась со службы, не всегда мог ее встретить. Но никто ни разу не напал на нас, не ограбил, не обидел. Я считаю, что Минск вообще никогда не был криминальным городом. Некоторые здешние жители утверждают, что в поселке все же были лихие парни, но своих они якобы не трогали, защищали. Если это так, то «защитники» хорошо знали местных в лицо.

До сих пор ставни старых домов здесь служат только для декора. Их невозможно закрыть. Долгое время не было моды даже на шторы. Жили открыто, никого не боялись. Да и сейчас так же.

— Тем не менее Сельхозпоселок очень изменился, — считает Александр Андреевич. — Мы с супругой сейчас живем недалеко от него и иногда гуляем по улицам нашей молодости. Радуемся, когда встречается старый домик, и печалимся, что он такой ветхий. Удивляемся добротным особнякам, красивым палисадникам. И принимаем как должное появление здесь высотных зданий. Молодежь и предположить не может, что нынешние улицы Некрасова, Богдановича, Лео­нида Беды, Логойский тракт были застроены одно­этажными домиками и тогдашняя окраина города стала малой родиной для многих минчан, гостеприимной пристанью для его новоселов.

Как есть

Нынешние улицы Некрасова, Богдановича, Леонида Беды, Логойский тракт были застроены одноэтажными домиками, и тогдашняя окраина города стала малой родиной для многих минчан, гостеприимной пристанью для его новоселов.