Общество Память

Тот черный летний день…

Даже день для нападения враги выбрали, кажется, специально, чтобы подчеркнуть свои коварство и подлость, — самый длинный в году, солнечный, теплый, радостный. Я дитя войны. Родилась осенью сорок первого, но могу представить весь ужас мамы, когда под грохот бомбежки близлежащего военного аэродрома я не впору запросилась на свет. Спасли положение целебные травы да стопка самогона «для расслабления», что сельские мудрые старухи предписали молодице. Но чувства матери, с двумя детками-погодками на руках спасавшейся от карателей, очевидно, и явились фундаментом моей генной памяти о войне. И воспоминания людей, переживших те годы, я принимаю и разумом, и сердцем.

Больше чем за полвека журналистской деятельности их собралось немало. Многие из моих собеседников ушли из жизни, с другими встречаемся и сегодня. Отрывки из бесед о первом дне Великой Отечественной войны представляю сегодня читателям.

«Перед поступлением в школу меня, семилетнюю, отправили отдохнуть в оздоровительный лагерь в Городище, тем более что мама 19 июня родила третьего ребенка, второго брата мне. 22 июня отец забрал ее из родильного дома, отвез к бабушке и ушел на фронт. Больше я с ним не встречалась. Он погиб в 1944 году под Сувалками. А мы с воспитателями лагеря шли на восток. Немели от ужаса при обстрелах немецкими самолетами, до крови стерли ноги, голодали, но больше всего хотелось к маме. Потом ехали, опять шли и остановились в Мордовии, в городе Темникове, где разместилось множество детских домов. Осенью 44-го меня и других детишек-минчан забрала моя мама. Я помню Минск разрушенный, строящийся, прирастающий микрорайонами, улицами, памятниками. Я приношу к ним цветы, будто несу их отцу, памятник над могилой которого снесли со­временные поляки. Всегда приходила к камню невдалеке от Красного костела, установленному на захоронении последних защитников Минска, погибших 28 июня 41 года. Орудийный расчет сражался до последнего снаряда и патрона, не видя света в конце тоннеля, такой далекой тогда была победа. Но после реконструкции площади Независимости территория с зелеными насаждениями была поделена между костелом и „Зеленстроем“. На месте камня с мраморной доской — теперь ступеньки лестницы. Службы Мингорисполкома утверж­дают, что останки воинов были перезахоронены на Военном кладбище. Но память о месте их последнего боя должна была остаться.

Надежда Прищепова, минчанка».

Однако вернемся к первому дню войны. В воспоминаниях учительницы, ныне пенсионерки, Инессы Евгеньевны Макарчук он предстает таким:

«Мы видели полчища фашистских бомбардировщиков: они шли ровными рядами, как на параде; не выбирая цели, сыпали бомбы, на место отбомбивших прилетали тут же следующие. Город пылал, люди метались в поисках убежищ. Сначала мы прятались в подвале Дворца пионеров. Вскоре в него попала бомба, и подвал был засыпан. Взрослые во дворе нашего дома на улице Ленинской — напротив 3-й клиники (сейчас там Лицей БГУ) — вырыли окоп, сверху закрыли досками и впихнули в эту яму всех детей двора, а сами стали в каре возле. Ничего лучшего они, бедняги, придумать не смогли. Так продолжалось двое суток. Своими глазами можно было видеть только край улицы. Жили слухами: Советская разрушена, Ленинская и площадь Свободы тоже, уйти по Московскому шоссе нельзя — мост через Свислочь около электростанции (ныне у цирка) разрушен.

В ночь с 24-го на 25-е пришлось уйти в чем были — без одежды, документов, еды, у мамы на руках пятилетняя занедужившая сестра. Ушли в направлении Могилева, там удалось сесть на поезд… «

Не все смогли эвакуироваться. Оставшиеся в оккупации хлебнули горя полным ковшом. В воспоминаниях бывшей сотрудницы телевидения Татьяны Захаровны Русецкой есть такой момент:

„Когда в сорок первом фашисты ворвались в Минск, мирное население заметалось, как жить дальше… Взрослые учили детей сразу же убегать от немецких солдат и прятаться: «Не дай бог взять у них что-нибудь ! Конфеты могут быть отравленными!“. Но дети есть дети. Нашего приятеля, не очень похожего на еврея, спасала белоруска, выдав за сына. Родителей мальчика угнали в гетто, а Фима верил, что его мама — Анна. Если бы немцам донесли, что Анна спас­ла еврейского ребенка, ее бы повесили. Но не донесли, и Анна успокоилась. Однажды развеселый молодой фашист собрал в кружок ребятишек, бросил в центр круга конфету и оскалился в звериной улыбке. Мы сжались, а Фима, опасливо глядя на белозубого дяденьку, который приказывал взять конфету, потянулся за ней. И тут же прозвучал выстрел. Под радостное гоготание убийцы Фима с зажатой в руках карамелькой медленно оседал на землю… «

Как ни парадоксально, но именно в бедах и катастрофах проявляются лучшие качества людей. Помню Анну Ивановну Скумс, которая молоденькой учительницей вопреки воле родителей, иудеев-ортодоксов, перед войной вышла замуж за своего коллегу-учителя белоруса Федора Скумса. Муж в первые дни войны ушел на фронт, ее родные погибли, а ожидавшая ребенка молодая женщина осталась одна в ожидании смерти среди чужих людей. Ее свекровь, крестьянка из-под Холопеничей, за сотню километров пришла под Борисов, чтобы забрать невестку к себе. Поначалу Анна отказывалась, пугаясь незнакомого христианского окружения, понимая, что может навлечь на родню мужа беду. В конце концов вняла просьбам свекрови, пришла в ее дом, родила сына. За годы войны научилась многим крестьянским работам.

— В нашей деревне на 300 дворов не было ни одного полицая. Ни одного предателя! — в глубокой старости восклицала Анна Ивановна. — Меня никто не выдал! Никто! Хотя соседи знали, что я еврейка. Меня оберегали всем селом!

Уже ушедшая из жизни Ангелина Стефановна Меркулова покинула горящий дом на улице Долгобродской в 16 лет. Запомнила уцелевший в огне угол с иконой и вышитым рушником на ней. В тот момент 16-летняя атеистка и комсомолка стала верующей. И может быть, эта вера спасла ее: она, шофер полуторки, подвозившей снаряды защитникам Сталинграда, участница сражений на Карельском фронте, не имела ни одного ранения. Но восхищалась Ангелина Стефановна другим: после войны она поехала в Среднюю Азию искать в детдомах младших братьев. До смерти помнила детали этой поездки: имена всех, кто бесплатно ее подвозил, кто кормил их семейство и давал ночлег. Чеченца-пограничника, назвавшего ее сестрой и вместе с женой опекавшего и помогавшего в поисках малышей. Пожилых супругов, эвакуированных из Латвии, в избенке которых они прожили несколько суток. Местных жителей, узбеков и киргизов, делившихся с сиротами своими скудными припасами. Начальника автомастерской, где вмес­те с такими же детдомовцами работал ее брат-подросток. Ребята обменяли на продукты казенные спецовки, отрабатывали за них, и мальчишка был уверен, что его, должника, не отпустят. А начальник не только отпустил, но и выделил на дорогу не­много денег…

Верность идеалам, фронтовому братству, принципиальность отличали тех, кто прошел сквозь адское пламя войны. Потому столь безраздельно доверяли люди городским руководителям-фронтовикам: партизану Бельскому, подпольщику Варвашене, инвалиду войны артиллеристу Василию Шарапову, въехавшему в Минск на танковой броне пехотинцу Михаилу Ковалеву. Знали: прошедшие войну не обманут, не украдут, не подведут, защитят и подставят плечо.

Как есть

Для всех, кто помнил или помнит тот страшный черный день летнего солнцестояния 1941 года, война никогда не кончалась. Они вытравливали ее работой, превращали воронки от бомб в котлованы для новых фундаментов, возводили дома, засевали поля, растили детей и внуков… А проклятый июньский день до сих пор острым осколком бередит сердце, тревожит память, ничего не позволяет забыть.

Автор: Елена АВРИНСКАЯ