Общество Память

Колоколов разбуженная медь

Утерянный рай

Наверное, с вами тоже случалось такое. В солнечный летний день или зимой, когда сыплет снежок, посмотришь вокруг и вдруг ощутишь с предельной ясностью: как же прекрасен этот мир, и какое это счастье, что живешь в нем, дышишь этим воздухом…

Уверен, что и жители Хатыни, пока не пришла к ним война, ощущали такие мгновения счастья. Недавно снова побывал на мемориале, соз­данном на месте погибшей деревни, и впервые задумался именно об этом. Видимо, с возрас­том легче заметить и оценить очевидное. Ведь посмотрите, как замечателен кусочек земли, на котором стояла Хатынь! Тут вам и горушки, и луга, и леса со всех сторон. И ельник, и выбежавшие из него березы. Деревня была небольшой, ее улицы названий не имели. Одна главная и две поперечные. 26 дворов. Уютный остров в огромном океане жизни. И весь его можно было окинуть одним взглядом. Старое деревенское кладбище тоже вмещалось в этот окоем и было заметно из каждого двора. Оно напоминало о смерти, но это напоминание ничем не угрожало жизни, наоборот, давало ей основу. Так связаны прошлое и настоящее, предки и потомки. И разве кто-нибудь даже в самом страшном сне мог увидеть, что естественная связь прервется, придут в уютный уголок невиданные прежде мерзавцы и сделают это страшное вычитание — настоящее исчезнет в огне и страдании, а останется только одно общее на всех кладбище.

Теперь бывшая главная улица деревни выложена серыми, под цвет пепла, плитами. В тех местах, где стояли дома, — 26 символических бетонных нижних венцов срубов и столько же обелисков, напоминающих печные трубы. На обелисках — таблички с именами погибших. А какие большие семьи! Одних только Желобковичей — 25, Яскевичей — 14, Каминских — 12… Всего 149 человек, из них 75 — дети. Самому младшему, Толику Яскевичу, было 7 недель.

Две девушки — Мария Федорович  и Юлия Климович — чудом смогли  выбраться из горящего сарая  и доползти до леса. Обгоревших, чуть  живых их подобрали жители деревни  Хворостени. Но и эта деревня вскоре  была сожжена, и обе девушки погибли.

Торжественное открытие мемориального комплекса «Хатынь» состоялось 5 июл­я 1969 года. Церемония началась в Минске. На площади Победы собрались представители районов столицы, ветераны Великой Отечественной войны, делегации из союзных республик, городов-побратимов, иностранные гости. В тот день я, тогда старшеклассник, тоже стоял на площади и видел, как от Вечного огня был зажжен факел и поднесен к чаше, установленной на бронетранспортере. В сопровождении почетного эскорта огонь направился в Хатынь. Я понимал, что происходит что-то очень значительное.

Прошло почти пять десятков лет. И вот снова тот огонь…

Жаворонки подсказали

На днях, накануне очередной годовщины трагедии, заведующая отделом экскурсионно-массовой работы мемориального комплекса «Хатынь» Екатерина Зиброва провела группу корреспондентов «Вечерки» по маршруту, который ей приходится преодолевать практически ежедневно. Она призналась, что за 10 лет работы так и не смогла освободиться от волнения, рассказывая о Хатыни. Да и возможно ли это? В современных музеях экскурсанты часто пользуются аудиогидом. Здесь он бесполезен. Нужен живой человеческий голос.

НЕПОКОРЕННЫЙ

56-летний деревенский кузнец Иосиф Каминский, обгоревший и израненный, пришел в сознание, когда фашистов уже не было в деревне. Ему пришлось пережить еще один тяжкий удар: среди трупов односельчан он нашел своего сына, который был смертельно ранен в живот, получил сильные ожоги. Он скончался на руках отца. Этот трагический момент положен в основу единственной скульптуры мемориального комплекса — «Непокоренный человек».

Фотографировать не запрещается, но Екатерина Николаевна просит посетителей, чтобы снимки они делали по окончании экскурсии. Это ведь не тот случай, когда автобус подъезжает к очередной достопримечательности и из него вываливает толпа экскурсантов, которая по привычке начинает щелкать фотоаппаратом налево и направо.

— Будет лучше, если человек сначала все увидит, обдумает, а уже потом сделает снимки, — говорит экскурсовод.

В последний раз я был в Хатыни еще в советское время. Ожидал, что теперь, спустя десятилетия, бросятся в глаза ушедшие в прошлое идеологические символы. Но ничего подобного! Архитектура комплекса и сейчас удивительно современна.

— Не вы один это заметили, — сказала Екатерина Николаевна, когда я поделился с ней своим впечатлением. — Не так давно здесь был грузинский политик. Когда я в конце экскурсии отметила, что мемориал открыт в 1969 году, он очень удивился, поскольку посчитал, что это со­временный проект, настолько здесь все лаконично и выразительно.

Действительно, памятник — на все времена. Настолько больной теме он посвящен, что авторам просто совесть не позволяла использовать идеологические штампы.

Но не все встретили смелый замысел с пониманием. Архитектор Леонид Левин спустя годы вспоминал, что в августе 1969 года авторский коллектив получил распоряжение представить материалы в Москву на соискание Ленинской премии. С произведениями, выдвинутыми на самую престижную в стране награду, знакомилась министр культуры СССР Екатерина Фурцева. Ее реакция на «Хатынь» была категоричной и шокирующей: «Как? Кто? Почему Москва не знала? Это что за работа? Это же издевательство над искусством! Что скажут потомки, когда увидят такого старика? Оборванного, несчастного… Неужели нельзя было поставить фигуру солдата, спасшего детей? Кто разрешил все это? Здесь и близко нет НАШЕГО искусства! Памятник нужно сносить».

Члены комитета по Ленинским премиям не могли не знать об этой реакции, и все же в апреле 1970 года в ходе тайного голосования из 38 человек, принимавших решение, за «Хатынь» проголосовали 36. Лауреатами премии стали белорусские архитекторы Юрий Градов, Валентин Занкович, Леонид Левин и скульп­тор Сергей Селиханов.

На этом мемориале всё не случайно и имеет глубокий смысл. Идешь по бывшей улочке Хатыни, выходишь к скорбному кладбищу 185 белорусских деревень, что погибли вместе с жителями и не возродились (Хатынь — 

186-­я­) , стоишь у мемориальной стены, где увековечена память о мучениках концлагерей, созданных фашистами на нашей земле, и каждые 30 секунд слышишь удар колоколов.

«Работа над проектом захватила нас, — вспоминал Лео­нид Левин, — мы придумали венцы срубов на месте бывших домов, обелиски в виде печных труб, но чего-то не хватало. Заросшее травой поле, свидетель трагедии, хранило мертвую тишину. И вдруг в этой щемящей душу тишине запел жаворонок. Звук, тут должен быть звук!» — так родилась идея колоколов Хатыни.

Каждый, кто побывал здесь, уносит этот звук, эту вибрацию памяти в своем сердце. За весь период существования мемориала его посетили свыше 36,5 миллиона человек. Представители более чем 120 стран. Вот и в день нашего приезда мы были там не одни. Штат сотрудников мемориала невелик, поэтому одну из экскурсий пришлось проводить директору Государственного мемориального комплекса «Хатынь» Артуру Гарриевичу Зельскому. Освободившись, он пригласил корреспондентов в свой кабинет. Да, мы говорили о том, что случилось десятилетия назад, и все же это был разговор прежде всего о настоящем — о том, ради чего и звучат сегодня хатынские колокола.

ЦИФРЫ НА СЕРДЦЕ

Трагедия Хатыни — один из тысяч фактов, свидетельствующих о целенаправленной политике геноцида по отношению к населению Белоруссии, которую осуществляли нацисты на протяжении всего периода оккупации. Сотни подобных трагедий произошли за 1941-1944 годы на нашей земле.

Воспитание памяти

— Наш мемориал будет существовать всегда, — сразу сказал Артур Гарриевич. — По крайней мере, пока существует наше государство. Потому что тема войны в Беларуси — это очень больная тема. Есть страны, где война может некоторыми людьми восприниматься как некое приключение, но здесь, где люди пережили весь ее ужас, кошмар и кровь, народ понимает, что это не веселые стрелялки в компьютере, это страшно. Поэтому мы очень бережно относимся к памяти о Хатыни, а попытки политизировать эту память (не важно, с какой стороны они предпринимаются) вызывают отторжение. Хотя, безусловно, достаточно открыть Интернет и убедиться, что хватает недобросовестных исследователей и безответственных авторов комментариев, которые несут бог знает что. Говорить можно разное, но есть истина, которая хорошо исследована. Если в первые годы существования мемориала трагедия Хатыни раскрывалась в общих чертах, то теперь страшный день 22 марта изучен буквально по часам. Да и жив, к счастью, Виктор Андреевич Желобкович, который чудом уцелел в том огне. Он далеко не молод, во время трагедии ему было 7 лет, но у него удивительно светлый ум, свежая память. И перед его воспоминаниями все эти инсинуации бессмысленны.

Я всегда подчеркиваю, что Хатынь — уникальный комплекс, и уникальность его в том, что это мемориал, по крайней мере такого масштаба, посвященный именно мирным людям. Не солдатам, не партизанам… Воин перед смертью может выстрелить и забрать с собой врага, а у безоружного человека совершенно иная ситуация. Родители погибают вместе с детьми, бабушки — с внуками, молодая мать — с грудным младенцем. Нет ничего страшнее. И по­этому память Хатыни так актуальна сего­дня, когда в мире идут ожесточенные войны. Больше всего в них страдает мирное население. И далеко не все понимают это. Однаж­ды посетитель из России задал мне вопрос:, а почему люди не оказали карателям сопротивления? Вопрос был задан по элементарному незнанию. Но мне приходилось выслушивать и политизированные высказывания на этот счет: мол, белорусы — они такие бесхребетные, добрые, безвольные, куда их ни загонишь — идут. Приходится разъяснять: с одной стороны — не менее 400 вооруженных до зубов головорезов, с другой — мирные жители, из них большинство — женщины и дети. Какое они могут оказать сопротивление? Мне очень нравится выражение: нельзя быть бесстрастным, но надо быть беспристрастным. Вот так и здесь, в Хатыни, нужна страстность, когда мы о ней говорим: пепел Хатыни стучит в наши сердца. А вот беспристрастность необходима, чтобы спокойно, взвешенно и точно объяснять, что, где, когда и как было. То есть нужен научный подход. К сожалению, не по всем 5 545 сожженным деревням у нас есть достаточно полная информация. На мой взгляд, нам катастрофически не хватает учреж­дения национального уровня, которое занималось бы исключительно этим вопросом.

— Это должно быть музейное учреждение?

— Нет, это должно быть прежде всего научное учреж­дение. К нашему стыду, у нас нет такого списка, который

я мог бы открыть и прочитать: «Марук Василий Поликарпович, погиб под Москвой в октябре 1941 года. Родился в Минске». Это мой дед. Не надо полной биографии — хотя бы три строчки. Это кропотливая, тяжелая работа. Вот, например, будем проводить перепись населения. Почему бы не ввести пункт «Кто из ваших родственников воевал?». И еще пункт «Кто из ваших родственников погиб на войне?“. Уйдут все ветераны, это неизбежно. И дети войны уйдут. И даже внуки тех, кто воевал. А потом придет кто-нибудь и скажет: ребята, а кто вы такие?

— В Израиле в 1953 году по решению Кнессета был основан Яд ва-Шем — национальный мемориал Катастрофы (Холокоста) и Героизма.

— Совершенно верно. И он включает в себя не только мемориальные объекты, но и научно-исследовательский институт, визуальный центр, библиотеку с архивами, издательство и образовательный центр. Мемориал проводит церемонии памяти, поддерживает посвященные Холокосту исследовательские проекты, подготавливает и координирует симпозиумы, семинары и международные конференции, публикует связанные с Холокостом исследования, мемуары и документы.

***

Да, это так. 22 марта, в день памяти трагедии Хатыни, среди собравшихся на ее мемориале почти не было свидетелей событий военных лет. Даже тех, кто видел их детскими глазами. Эстафету памяти должно принять новое поколение. И об этом тоже звонят сейчас хатынские колокола.

Автор: Сергей ПЯТКОВСКИЙ